Давно было.

Закончив девятый класс, все лето работали на совхозном поле.

После работы бегали за село, гуляли там, где их никто не мог увидеть.

Как раз у старого заброшенного пруда можно было никого не бояться. Темные ели, нежный подлесок по опушке. В тайгу не ходили: гнус, комарье, зато разжигали костер и будили пруд от вековечной спячки.

Кто не знает, в чем дело, не догадается.

Бросай в воду камень за камнем — никакого ответа.

Ну, булькнет вода, ряска взметнется, но тут же затянет черное окно в ряске.

А надо было тщательно прицелиться, надо было метнуть камень так, чтобы он точно попал в центр кочки, их много торчало посреди пруда. И если попадешь удачно, со всех кочек, как по сигналу, начинали сигать в воду крупные пучеглазые лягушки. Ряска вскипала, пруд кипел. Вековечного сна как не бывало!

Галка смеялась, поглядывая на лягушек. Она нисколько не боялась зеленых, но домой от поскотины шла одна. Не хотела, чтобы их вместе видели.

В общем, решил кое-что напомнить.

А поскольку моросил дождь и только что зацвела черемуха, он вложил в конверт крошечную веточку. Для запаха. Для петит фема Галки. Он ведь на нее не сердился. Не пишет, значит, занята. Только пусть не забудет: под Таловкой старый пруд, там камыши под ветром, они шуршат, и утки взлетают. Ему, Сереге, жалко, что он столько времени убил на изучение трех иностранных языков. Лучше бы он пошел в бригаду после восьмого класса. И бригадир бы к нему привык, и «Плотничные работы » бы не понадобились.

Написал письмо, запечатал в конверт.

А дождь моросил и моросил. И от нечего делать Серега, расстроившись, накатал еще одно. Напомнил про воду в прудах, она темная, как в деревянной шайке. И отражается в зеркальной поверхности известняковый утес. Если внимательно присмотреться, на мокрых камнях видны доисторические шайбочки, бывшие живые организмы. Под Таловкой таких организмов было когда-то много, но все они вымерли. Неизвестно почему. «И мы когда-нибудь вымрем…», — закончил письмо Серега.